[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 (СИ) - Молотов Виктор

— Пешком так пешком. Давно кости не разминал, — заявил он.

Сборы заняли четыре минуты.

Четыре минуты на то, чтобы выпотрошить «Мамонт» и забрать из неё всё, что можно унести на себе. Четыре минуты быстрых, точных движений людей, которые привыкли собираться под огнём и для которых сборы в тишине были почти отпуском.

Фид выгребал магазины из ящика под водительским сиденьем. Латунные обоймы 5,45 ложились в подсумки разгрузки с тихим металлическим перестуком, и разведчик набивал каждый карман с той жадной аккуратностью, с какой скупец пересчитывает золотые монеты. Шесть магазинов по тридцать патронов. Сто восемьдесят выстрелов. На Терра-Прайм это звучало оптимистично и недостаточно одновременно.

Джин работал молча, собирая в набедренные карманы магазины для пистолета-пулемёта. Одна штанина его комбинезона была оторвана до колена после встречи с карнотавром, и он не стал чинить. Голая голень аватара «Сяо-Мяо», перепачканная антифризом, выглядела как конечность утопленника, но Джин не обращал внимания. Главное, что нога работала.

Док перетягивал ремни рюкзака, в котором позвякивали ампулы и шприц-тюбики. Медик упаковал аптечку плотно, переложив стекло ватой и обмотав скотчем, чтобы при ходьбе ничего не звенело. Каждый звук в Мёртвой зоне был роскошью, которую мы не могли себе позволить.

Алиса помогала ему, сортируя медикаменты по срочности: анальгетики сверху, коагулянты в боковой карман, инъекторы «Красного Феникса» в нагрудный клапан, куда можно дотянуться одной рукой.

Дюк повесил на правое плечо ленту с патронами двенадцатого калибра. Дробовик после всех приключений выглядел так, будто его жевали, потом выплюнули, а потом ещё раз жевали, но Дюк относился к нему с нежностью, которую техасцы обычно приберегают для лошадей и бурбона.

Кира спустилась с крыши «Мамонта» последней. Снайперка на ремне, пустой магазин. Она молча подошла к ящику с трофейным боекомплектом и выгребла оттуда четыре патрона стандартного калибра. Не бронебойные. Обычные, которые пробивали кевлар, но не хитин и не костяной череп карнотавра. Лучше, чем ничего. Но ненамного.

Кот стоял у аппарели, глядя наружу. Засаленная карта в здоровой руке, загипсованная прижата к груди. Собирать ему было нечего: ни оружия, ни снаряжения, ни навыков, которые пригодились бы в бою. Его ценность была в голове, в знании троп и маршрутов, и эту ценность в рюкзак не уложишь.

Последнюю канистру чистой воды я разлил по флягам. Семь фляг, по пол-литра на человека. Шнурку досталась миска, которую Док наполнил до краёв. Троодон вылакал её за тридцать секунд и посмотрел на меня с выражением, которое говорило: «И это всё?». Да, зверь. И это всё.

Потом мы спрятали «Мамонт».

Фид завёл дизель на секунду, ровно на столько, чтобы сдать задним ходом к скальной стене на границе плато, где густые чёрные заросли ещё цеплялись за камни. Мёртвый кустарник, жёсткий, ломкий, похожий на проволоку, покрытую чёрной изоляцией. Джин и Фид набросали на горячую броню сломанные ветви, лианы, куски коры, всё, что удалось оторвать от мёртвых деревьев. Работали быстро, молча. Через пять минут «Мамонт» из бронетранспортёра превратился в холм чёрного хвороста, из-под которого едва проглядывали контуры бронированного борта.

Наша единственная точка отхода. Если придётся бежать, то сюда.

Я постоял рядом с замаскированной машиной. Положил ладонь «Трактора» на броню. Сталь ещё хранила тепло двигателя. Я погладил борт, как гладят бок лошади перед тем, как оставить её на привязи.

Жди нас, жестянка. Мы вернёмся.

Или не вернёмся. Но об этом я предпочитал не думать.

Семь человек и один динозавр ступили на серый ковёр.

Строем, один за другим, с интервалом в два метра. Я замыкающим, потому что «Трактор» оставлял самые глубокие следы, и если грибница среагирует, лучше, чтобы реакция пришлась на хвост колонны, а не на голову.

Тишина давила. Мёртвая. Плотная, как бетон, и такая же тяжёлая. Звуки в ней не разносились, а тонули, поглощённые серым ковром, который съедал акустику, как съедает её звукоизоляция в студии звукозаписи.

Наше дыхание. Тихое чавканье пористого мха под подошвами. Скрип сервоприводов моего колена при каждом шаге. Больше ничего.

Чёрные стволы мёртвых деревьев стояли вокруг, как обугленные кости великанов, вбитые в землю. Ветвей на них не было. Коры не было. Только голый, почерневший камбий, потрескавшийся и сухой, который при прикосновении рассыпался в труху. Некоторые стволы были оплетены тёмными нитями грибницы, толстыми, похожими на вены на тыльной стороне старческой руки. Нити пульсировали. Медленно, едва заметно, с тем же ритмом, что и серый ковёр под ногами. Единый организм. Единое дыхание.

Шнурок шёл впереди.

Вернее, крался. Троодон изменился, как только его когти коснулись грибницы. Я наблюдал за этим превращением из хвоста колонны, и это было странно, жутковато и завораживающе одновременно. Зверь, который последние двое суток дрожал в «Мамонте», скулил при каждом толчке и прятался под скамью от звуков стрельбы, вдруг стал другим. Словно щёлкнул невидимый переключатель где-то глубоко в его рептильном мозгу, и милый домашний питомец исчез, уступив место тому, чем троодон являлся на самом деле: хищнику, рождённому на этой планете, настроенному на её частоты, читавшему её, как книгу.

Движения стали другими. Исчезла суетливость, исчезли резкие рывки. Каждый шаг был выверен, каждый поворот головы осмыслен. Глаза, обычно янтарные и круглые, сузились до щёлок, и в них появилась та холодная, расчётливая сосредоточенность, которую я видел у снайперов на позиции.

Шнурок опустил морду низко к серому мху. Втянул воздух. И пошёл. Не по прямой. Шаг влево, два шага прямо. Резкий поворот вправо, где грибница казалась точно такой же, как везде, но Шнурок видел то, чего не видели мы. Остановка. Лапа, зависшая в воздухе на полсекунды, прежде чем опуститься на землю в точно выбранное место. Снова вперёд.

Я понял не сразу. Смотрел, как Шнурок петляет по ровному, одинаковому серому ковру, и первые тридцать секунд думал, что зверь нервничает и мечется. Потом включил «Дефектоскопию».

Мир обесцветился. Серый ковёр грибницы в структурном зрении перестал быть однородным.

Под поверхностью проступила сеть. Тёмные, пульсирующие линии, похожие на вены, которые пронизывали мох, расходясь в разных направлениях, пересекаясь, сливаясь в узлы. Узлы были крупнее, плотнее, и пульсация в них была сильнее, как сильнее пульс в артерии по сравнению с капилляром.

Шнурок обходил узлы. Каждый его поворот, каждый зигзаг совпадал с расположением тёмного утолщения под серым ковром. Зверь чувствовал их.

Я поднял руку. Кулак. Стоп.

Группа замерла.

— Идём строго след в след за мелким, — голос мой был тихий, потому что кричать здесь хотелось ещё меньше, чем в бункере с коконами. — Он видит «мины», которых не видим мы. Ступать точно туда, куда ступает он. Ни шага в сторону. Ни сантиметра.

Фид кивнул. Кира молча заняла второе место в колонне, за Шнурком. Её лёгкие ботинки попадали в следы троодона с точностью танцора, повторяющего чужую хореографию.

Для Киры и Фида это было легко. Лёгкие аватары, узкие ступни, вес в пределах семидесяти килограммов. Они скользили по серому мху, почти не оставляя следов.

Для меня это была пытка.

Сто пятьдесят килограммов «Трактора» на стальных ботинках, каждый шириной с полторы ступни нормального человека. Следы Шнурка были маленькими, узкими, разнесёнными по зигзагообразной траектории, и мне приходилось ставить громадную подошву точно между двумя пульсирующими узлами, которые я видел в «Дефектоскопии», балансируя на одной ноге, пока вторая искала безопасное место для следующего шага.

Правое колено скрипело. Шарнир, заклинивший в полусогнутом положении, не давал ноге нормально сгибаться, и каждый раз, когда мне нужно было перенести вес на правую, сервоприводы выли, а в коленном суставе что-то скрежетало с такой громкостью, что я ожидал, что грибница отреагирует.